Мужик сказал – мужик сделал

История Алексея Костюченко – инвалида, совершившего одиночный пробег по России на хендбайке

Алексей – инвалид без ног и частично без рук. В этом году он совершил одиночный хендбайк пробег по маршруту Санкт-Петербург – Владивосток. Больше 10 тысяч километров мужчина проехал на «ручном велосипеде». Алексей рассказал нашему корреспонденту, как у него появился хендбайк, почему активным людям невыносимо жить в домах-интернатах и как дорога научила его относиться с жизни проще.

Фото Артёма Моисеева

Жизнь спасли собака и Тося

— Алексей, что с вами случилось? Вы инвалид детства или к потере рук и ног привела трагическая случайность?

— Ноги  я обморозил в 2000 году, когда работал в Сургуте. А спасла меня от смерти собака. Утром  12 декабря мужчина вышел погулять с собакой, которая и нашла меня, замерзающего, в сугробе. Несколько лет я обращался в СМИ, просил этого мужчину отозваться, но он так и не объявился. До этого у меня была судьба трудная, тяжелая, неправильно я жил. А в Сургуте начал исправляться: нашел работу, мне дали общежитие, машину. Однажды получив аванс, лег спать. Просыпаюсь – ни прав, ни паспорта, ни аванса. А надо в рейс ехать. Пошел к механику, тот мой рюкзак собрал и выставил за дверь – иди, куда хочешь. Как же мне не хотелось опять подаваться в бомжиЯ попросил у знакомых ребят денег взаймы. Купил литр паленой водки, зашел в парк, накатил эту литровку и решил замерзнуть. Но не тут-то было. Господь усмотрел эту ситуацию, послал в мою жизнь того мужчину с собакой. У меня еще должен был нос отвалиться, но видите — на месте. Врачи удивлялись, почему все отвалилось, а нос остался. Потом я пил страшно. На всю хирургию была одна инвалидная коляска, я угнал ее, уехал в город. Погода в сентябре в Сургуте уже холодная, снег лежал. Я жил под чужими балконами две недели. А у одной женщины, Тоси, окна как раз на этот балкон выходили. Она каждый день меня видела. У мужиков наших какое сострадание? Взять бутылку водки, прийти к тому, кому еще хуже и рассказать, как тебе плохо. И вот ко мне люди идут с бутылками, садятся, и мы пьем, пьем, пьем. Тося раз подошла, второй, третий, а на четвертый погрузила меня в машину и увезла в приют. А то окочурился бы второй раз.

— А от алкоголя отказались сразу же, как попали в приют?

— Да. Она меня не просила, она мне просто сказала: «Лешка, вот я уеду сейчас, рядом меня не будет, а ты тут никому нафиг не нужен. Пропадешь, сгинешь. Сгинешь ведь!». И я ей дал слово: «Тося, с этого дня ни грамма». Она мне ничего не ответила, повернулась, села в «Ниву» и уехала.

— Когда вы начали писать стихи и вести дневник?

А вот когда со мной вот это случилось. До этого у меня была жизнь непутевая, нехорошая. Я вел себя  неправильно, неподобающе, и после этого случая мной овладело такое желание – начать жить по-новому. У меня два сына растут, у нас очень напряженные отношения. И я дал себе слово, поставил цель, чтобы остаток своей жизни моим двум сыновьям, Саше и Коле, было не стыдно за меня. Прошлая жизнь – в прошлом, что было – то было. Теперь, в осознанной жизни, я стараюсь жить иначе. Общения у нас нет, но они знают обо мне все. Поэтому сначала я отказался от курева и от мата. Затем начал писать дневники о прошлой жизни и обо всем прочем.

— Воспоминания?

— Воспоминания, да, я их назвал дневниками. Тогда я жил в реабилитационном центре, в простонародье в бомжатнике, и начал писать. Так как у меня нет рук, добрые люди подарили мне печатную пишущую машинку, советской эпохи еще. Общая тетрадочка такая была, я туда листочки вкладывал, вкладывал И как большинство людей дневники скрывают, так и я под матрас свои записки прятал. И однажды, вернувшись с прогулки, заметил, что одна из медработниц стоит и листает мой дневник. Я сказал: «Неприлично читать чужие дневники». Она швырнула мне эту тетрадку в лицо: «Подумаешь, писатель!». Это бомжатник, мы там никто в прямом и переносном смысле – люди из мусорных баков, из подвалов, без документов. Такие центры организовало государство и это хорошо. Ноотношение к нам там не сильно уважительное. Я не обиделся, понял это, принял и начал писать, только пытаясь рифмовать. После этого случая с медсестрой никому это стало неинтересно, поэтому я смело сидел и писал. Заходят иногда гости к проживающим и спрашивают: «А кто это у вас тут стучит?» «А это у нас писатель дневник пишет». Однажды ко мне пришел журналист, чтобы написать, как человек без рук и  ног, без паспорта, без статуса в обществе пишет стихи в бомжатнике. Журналист мне рассказала: когда шла в бомжатник, чувства были не самые приятные, ожидала увидеть что-то блатное, нецензурщину рифмованную, ну в лучшем случае шансон. А когда мы побеседовали и стали прощаться, она призналась, что не ожидала такой лирики: «Алексей, вот как здесь можно писать о любви такими словами?».

— А что руководство интерната о ваших стихах говорило?

Как-то весной я выхожу на крылечко, мужики курят и директор нашего реабилитационного центра с ними. И он за сигареткой говорит: «У начальника социального департамента Любови Кошелевой день рождения. Опять цветы дарить? Вот бы что-то неординарное, классное придумать». А мне скромности не занимать: «Андрей, а можно я ей стихотворение напишуот нашего центра?». Написал небольшое стихотворение в 12 строчек. В воскресенье было поздравление, а в понедельник он пришел на работу и говорит: «Ну что, Алексей, зачитали с трибуны твое стихотворение, все аплодировали». В понедельник это было, а во вторник гляжу – департаментская машина приехала, ящики какие-то таскают, суета. Заведующий отделением просит меня заехать, мол, дело есть. Я заезжаю на коляске в палату, а у меня на тумбочке стоит компьютер. Начальник соцдепартамента за мое старание подарила мне компьютер, чтобы я не мучился на печатной машинке. Вот как-то и жизнь стала налаживаться.

«Когда со мной эта беда случилась, я даже сидеть не мог, просто падал. Отсутствие ног дало отсутствие баланса. Первое время меня прислоняли к стенке, чуть вправо, чуть влево – я падал. И когда научился сидеть, не падая,даже это была победа. Затем абсолютно другая жизнь началась. И удовольствие стало появляться. Каждый день победы! А у мужиков-то в подкорке сидит стремление быть лидером и побеждать. А тут как ни день, так победа. Красотища!»

Фото Артёма Моисеева

Эту систему не пробить, не расковырять

— И потом вы там долго еще жили?

— Начальник соцдепартамента взяла надо мной шефство. Я тогда молодой был, 44 года всего, в дом престарелых по годам никак. Меня и Витька парализованного из реабилитационного центра перевели в интернат, в геронтологический центр, где я прожил 11 лет. Тоже там много подвигов совершил.

— Все сертификаты и дипломы ваши с того времени?

— Не совсем. Я в один момент захотел заниматься плаванием усиленно, победил в одном городском соревновании, хотел развиваться дальше. Интернатскому начальству было не до того. Мне лично сказали как-то: «Алексей, ничего у тебя не получится, тут и без тебя чемпионов хватает». А я узнал, что в городе Балашове Саратовский области в доме-интернате для престарелых и инвалидов на осень будущего года запланировано открытие плавательного бассейна. А же на тот момент был в Ханты-Мансийском округе, в Сургуте. Так передо мной встала задача попасть в Саратовскую область. Я написал заявление и через три месяца пришел ответ: ваше предложение рассмотрено, но сейчас в доме-интернате нет мест, ждите.  Ясел на поезд и сам поехал в Балашов. Там уже всеми правдами и неправдами устроился в дом-интернат для престарелых. Одна женщина замечательная, Галина Геннадьевна Забожиц, руководитель РИФ (реабилитация и физкультура инвалидов) города Балашова приняла меня в свою секцию, где бассейн уже действовал. Меня включили в состав группы инвалидов и я стал заниматься плаванием. Через 9 месяцев сдал норматив первого разряда и был включен в состав сборной Саратовской области. Но когда я поехал на оформление в группу сборной Саратовской области, мне отказали. Сказали: ты числишься в детской реабилитационной школе. Школа детская, а реабилитатору этой школы 52 года. Представь, что могут из этого раздуть, какие в нашей российской системе могут быть ответы? Чтобы не рисковать, извини, мы тебя исключаем. И я бросил заниматься плаванием. Переехал из Балашова в Волгоград, стал заниматься танцами. Там тоже была прямая устная договоренность с директором дома-интерната: «Ой, нам такие нужны, поднимем наш дом, ой, все пьют, никому ничего не нужно, может быть, ты как-то кого-то здесь встряхнешь, всколыхнешь! Но помощи в оформлении в дом-интернат от меня не будет никакой, давай сам». На следующий день после устройства в интернат ко мне в карантин пришла  директор, с которой я разговаривал по телефону и которая пообещала мне «золотые горы». Пришла, встала в дверях: «Ну что, добрался? А теперь давай говори честно, через кого ты сюда устроился?».  Я сразу понял, что ловить тут нечего, что я сюда приехал зря. И я не ошибся: начались мои самостоятельные поездки на соревнования,  российские, международные, откуда я привозил призы. И занятия парашютным спортом, участие во всех легкоатлетических соревнованиях Волгограда. А после того, как я совершил первое в своей жизни восхождение на гору Тахтар-Унчор, что за Полярным кругом, высотой 1200 метров, директор сказала: «Давайте подыщем место, куда мы этого человека можем перевести». Насколько затхлая жизнь в этой системе домов-интернатов. Активных людей там, мягко говоря, не любят.

— Это везде так или только в том доме, где вы были?

— Я был в трех домах-интернатах, это во всей системе так. Как говорится, мы всей душой за колхоз, но не в нашем районе. В конце концов, директор дома-интерната волгоградского сказал мне: «Алексей, все, рассчитывайся и занимайся своими путешествиями». Я знал, что должен получить  этот условный плевок в лицо, потому что рано или поздно это будет озвучено. Из этого же ряда: свой первый  прыжок с парашютом я совершил, ещё когда жил в доме-интернате  в Сургуте. Это было в субботу, был сюжет на ТВ. А в понедельник пришел директор, собрал планерку и сказал: «Ну что, дорогие мои, я поздравляю вас!». Все не понимают, а с чем вы нас поздравляете, Андрей Иванович? «Я вас поздравляю с тем, что в нашем интернате такой, как Костюченко, только один.  А представляете,  если бы их было три или пять?». Вот насколько мы проблемные, оказывается, люди. Люди, которые хотят жить. В этой системе домов-интернатов и домов для престарелых востребованы те, что парализованы на все тело и те, у которых уже не работает мозг. То, что активные люди там не нужны, я уверяю со всей ответственностью.

— А как это можно изменить?

Создать специализированный дом-интернат для инвалидов мест на 500. Сделать базу какую-нибудь спортивную для инвалидов, чтобы они могли и жить там, и соревноваться. Простая олимпийская команда наша в усеченном составе заняла 16 место. Наши инвалиды, парализованные параолимпийцы тоже в усеченном составе заняли второе место. И уже не первый год инвалиды везут золото с соревнований. Но систему нашу пробьешь, не расковыряешь никакими поступками, пробегами и никакими интервью. Мой отец пришел с войны с инвалидностью, а я стал инвалидом уже после его смерти. Так вот, он каждый год ходил на переаттестацию инвалидности. Ежегодно измеряли обрубки, выросла у него ампутированная рука или нет. И я три года был в этой системе. Вот меня на комиссию отправляют и измеряют, продлевать мне инвалидность или нет? Более 50 лет этот абсурдный момент присутствовал в нашей системе, пока однажды Медведев, будучи президентом, не сказал: «А вам не кажется, что ежегодная переаттестация инвалидности — абсурдная ситуация?». Отменили. Я уверен, что рано или поздно создадут и у нас такие центры для активных инвалидов, но это, конечно, не в мою бытность уже. А были бы специализированные школы для нас по развитию физической культуры, первое место безоговорочно было бы за нами. Наши инвалиды занимаются абы как при помощи кирки, коляски и какой-то матери, идут и рвут всех. Ведь есть же основа, стремление, желание наших параолимпийцев быть лидерами. Нет, пока личного вмешательства Владимира Владимировича не будет, ничего не сдвинется, ничего. Вот такое у нас общество.

«В дороге я понял, что у многих нет простого понимания: инвалид безногий и его коляска – это одно целое. Однажды мне предложили: «Мы вас поселим в наш отель, но коляску поставьте вон туда к фурам». Я отвечаю: «Мне оттуда далеко на попе ползти. А можно я ее перед окнами отеля поставлю?»Администратор отеля снизошла: ну ладно, ради вас можно. Я поставил коляску перед окнами, снимаю с нее сумку, компьютер, подъезжает газель. Мужики ее разгружают, я сижу на попе, они спрашивают: «Чего ты здесь ползаешь?». Я объяснил ситуацию. И один из них поставил лоток и говорит:  «Мужик, прости нас, сибиряков!».

Фото Артёма Моисеева

«Я вышел в мир и первый встречный таджик с распростертыми объятиями навстречу»

— А хендбайк у вас как появился?

— С байком интересная история получилась. Московская организация «Апарель» организовала пробег Москва – Минск – Москва, и мне сделали предложение принять в нем участие. Я согласился. В этой поездке я познакомился  с Ленькой из города Жуковского Московской области. А Жуковском очень развито хендбайк-движение. Я приехал, посмотрел на соревнования, в которых принимали участие люди на нескольких видах хендбайков. Я их опробовал и загорелся желанием иметь такой же. Для того, чтобы приобрести эти хендбайки, нужна организация как минимум из двух человек. Я пробовал на базе дома-интерната, не получилось. Вышел на инвалидов Волгограда, тоже не получилось. В это время я уже был знаком с системой Ротариклубов России. На одной из встреч в Волгограде я озвучил эту идею, но ответа не получил. А когда узнал о цене на хендбайк, погрустил да и забыл. Однажды ротарианцы пригласили меня  на одно из мероприятий – аукцион по продаже картин. А средства от аукциона, около 50 тысяч, пошли на приобретение хендбайка. Ротарианцы еще дополнительно скинулись  и купили мне вот чудо-колесо – хендбайк . Представляете, какие они замечательные? Теперь люди, когда видят меня на этом хендбайке, смотрят на меня и улыбаются.

— А про путешествие свое можете рассказать?

— Два года назад вся страна чествовала столетие Алексея Петровича Мересьева. Он жил в городе Камышине Волгоградской области. Однажды дом-интернат для престарелых в Волгограде, где я жил в то время, посетил губернатор Волгоградской области, кстати, тоже Герой России Андрей Иванович Бочаров. Я к нему обратился с предложением осуществить путешествие по Европе на хендбайк-коляске, которая у меня в то время уже появилась. Он поразмышлял и вынес мне свое предложение: «Алексей, а вот будет 100 лет Алексею Петровичу Мересьеву и к этой дате что-нибудь придумаем». Я пообещал ему подумать над этим вопросом и думал я недолго. Приехал к одному из начальников соцдепартамента Алексею Завражину с предложением: «Алексей Юрьевич,  давайте организуем хендбайк пробег Волгоград –Камышин среди инвалидов? Участник пробега в единственном числе –  я.» Он похлопал меня по плечу, сказал, что дело хорошее, но надо команду как-то расширить. Если она расширится до уровня международной, то будет вообще хорошо. Для одного меня они не смогли бы ничего организовать. Так у нас получилась относительно международная команда: были разосланы приглашения инвалидам в Молдову, Белоруссию, Донецкую республику и в несколько регионов России. 20 мая мы стартовали из Волгограда, нас было около 20 человек. Мы, конечно, ехали не полный маршрут, на хендбайке нас было только двое, остальные — на инвалидных колясках. Первый пробный хендбайк пробег получился символическим, но это не так важно. Мы проехали 199 километров, ночевали в монастыре, встречались с местными жителями, рассказывали о пробеге. Уже в Камышине мы ехали в сопровождении мигалок, все это выглядело классно. За это все участники пробега получили медали, вручал их сын Мересьева. И эта история как раз стала началом моего второго пробега.

— Каким образом?

Я обратился к организатору этого же пробега Алексею Завражину со второй идеей: «Алексей Юрьевич, а давайте в честь 75-летия Сталинградской битвы я совершу одиночный пробег по России?». Сначала я собирался проехать Калининградскую область, а потом через Санкт-Петербург махнуть во Владивосток. Но соцдепартамент Волгограда ответил отказом. Я обратился  в администрацию своего дома-интерната с этим предложением. Но т.к. это пробег долгосрочный, мне пришлось написать заявление о выбытии из интерната. Выставил в интернете объявление: «Ухожу из интерната для участия в пробеге по всей России, мне нужна временная регистрация для получения пенсии в дороге, чтобы не стать бомжом». Если бы никто не откликнулся на мою просьбу, я бы, наверное, все равно поехал, даже без денег. Не скажу, что я бесшабашный, но как-то так. Нашлись ребята, которые сделали мне временную регистрацию, без пенсии я не остался. Потом были недолгие сборы, за 10 дней до путешествия я выписался из дома интерната, сел на автобус и поехал в Санкт-Петербург. Девятого апреля отправился в путь по всей стране. Кстати, когда я написал пост о маршруте своего путешествия, на меня вышел Ильдус Янышев, бизнесмен из Казани, велолюбитель. Он собирался совершить кругосветное путешествие на велосипеде в одиночку в рамках международного проекта «Шоссе мира». Он предложил: «Алексей, а давай сделаем  кругосветное путешествие, но на двоих? Из пункта А в противоположных направлениях выдвинутся два человека, и в определенное время встретятся в точке Б? И получится кругосветное путешествие на двоих, один из участников которого – человек с инвалидностью». Я, знаете, за любой кипеш, кроме драки, и тут же согласился. Мы с ним встретились в Москве 9 мая, отпраздновали День Победы. Ильдус приехал из Казани в Москву на велосипеде, я из Питера на своем хендбайке.

«Может быть, как-нибудь хозяин какого-нибудь отеля вспомнит, что у него останавливался мужик-инвалид. Поймет, что безбарьерной среды у его отеля нет и попробует что-то изменить. Сидит у меня в подкорке такая картина. Если хоть кто-нибудь хотя бы задумается над этим, то я уже не зря по России поездил».

Фото Артёма Моисеева

— У вас были знакомые по тому маршруту, который вы наметили по России?

— Основные мои помощники — ротарианские клубы. В Чите, в Хабаровске, во Владивостоке у них крупные организации. В Иркутске на Байкале меня сопровождал волонтер тоже из ротарианских. Позвонить в крайнем случае было кому. А прямых контактов в этих городах у меня ни с кем не было. Оно, может быть, и лучше? Интересней. Для инвалида самостоятельность дорогого стоит. Ребенок, когда  маленький, говорит: «Я сам!». А когда делаешь что-то сам в среде инвалидов, это вызывает разные отклики. Те ребята, которые занимаются велоспортом на инвалидных колясках, сомневались, что у меня это получится. Раньше они говорили: «Ну давай, посмотрим, на сколько тебя хватит. Были и до тебя такие». А некоторые даже перестали со мной общаться. А мне что? Мужик сказал – мужик сделал. Я совершил свой пробег. Мой общий километраж пробега по России составил 11548 км за один год и пять месяцев. Личный хендбайк пробег Санкт-Петербург – Владивосток продился 437суток, километраж пробега составил 10358 км. Было использовано 16 пар шин для задних колёс, четыре покрышки переднего ведущего колеса, также я заменил 3 спицы задних колёс, поменял коробку скоростей – планетарку. За время путешествия обрёлмассу новых знакомых и пережил океан эмоций. По дороге встречался с людьми разных возрастов, вероисповеданий, мировоззрений. Со всеми находил общий язык, смиренно принимал всяческую помощь и без стеснения просил людей помочь мне в непростых ситуациях. Усвоил одну истину: если хочешь, чтобы уважали тебя – учись сам уважать других, особенно на автостраде, и проживёшь гораздо дольше! Без поддержки и помощи друзей или случайных людей мой поход вряд ли завершился бы так успешно.

— А на трассе ночь заставала?

— Так она полгода меня так заставала. Первая ночевка, например, была в Тосно Ленинградской области. Снег еще, палатку не поставишь, с дороги съехать негде, асфальт сырой. Что делать, заехал в Тосно, несколько километров от трассы. Еду, еду и тут идет мужик с авоськой, пожилой: «Мужчина, а где у вас тут гостиница?» А он не на меня, на коляску смотрит – что это такое? И как узнал, что я на хендбайке из Петербурга приехал, позвал меня к себе. Он с товарищами приехал на заработки, вместе снимают комнату. Они занесли мою коляску, мне диван выделили, пловом накормили, баню растопили. Я растрогался от этой заботы от чужих людей. А в этой системе домов-интернатов мы никому не нужны, мы даже родным не нужны, от нас все избавились. А я вышел в мир и первый встречный таджик с распростертыми объятиями навстречу. Это так ценно, как это в стихахпередать? Это надо прочувствовать, прожить, рядом быть, я не знаю, или в коляску сесть.

Выходит, эта система, которая должна помогать, вас кидает и не принимает, а люди простые с распростертыми  объятиями встречают?

— Никто ничего не должен. Но если каждый останется человеком – здорово будем жить! Мы каждый на своем месте немножко не так живем, немножко не так делаем. Когда я стал инвалидом, подумал: ведь у меня два сына, надо идти по-другому, еще не поздно. Начни с себя. Жизнь не заставляет становиться философом, просто становишься честным человеком. Я ни на кого не клевещу, я ничего плохого не говорю, просто говорю, как есть. Язнаю, что люди в системе не могут иначе или им это не надо. Ведь так? Так!

— Выходит, тогда к лучшему, что из этой системы домов-интернатов вышли.

— Да, я, правда, немножко жалею, что раньше этого не сделал, но опять же, надо к этим вещам подходить философски – всему свое время.

«Свобода и воля –  это самое дорогое, что есть у нас в жизни. Может быть, я говорю так потому, что  17 лет прожил в домах-интернатах, домах для престарелых и инвалидов. Сейчас от свободы я кайфую»

Фото Артёма Моисеева